Мой отец был джазовым саксофонистом. Не знаменитым, но настоящим. В нашей маленькой квартире всегда пахло сигаретным дымом (мама ругалась), лаком для дерева и надеждой. Он играл по вечерам, а я засыпал под эти бархатные, чуть хриплые звуки. Когда мне было пятнадцать, он ушёл. Не из семьи. Из жизни. Инфаркт за кулисами после выступления. Его саксофон, старый Selmer, мама отдала в ремонт, а потом он как-то затерялся в переездах. Для меня это была не потеря вещи. Потеря голоса отца. Саундтрека моего детства.
Прошло двадцать лет. Я стал тем, кем становятся многие дети артистов — бухгалтером. Цифры. Отчеты. Тишина. Иногда по пятницам я заходил в джаз-клуб, садился в дальний угол и слушал. И чувствовал ту же боль — острую, сладкую, как от прикосновения к незажившей ране.
Всё изменилось в день сорокалетия мамы. Я заказал огромный торт в виде саксофона. Кондитерская была модная, дорогая. Когда я приехал за заказом, молодая девушка за стойкой побледнела. «У нас… произошла накладка. Ваш торт случайно отдали на свадьбу. Мы вернём деньги, конечно, но…» Она развела руками. Свадьба была через час. Мама ждала гостей. У меня внутри всё оборвалось. Это был не просто торт. Это была моя попытка вернуть тот мир, ту любовь, которую она хранила все эти годы. И я снова подвёл. Как будто снова не смог сохранить то, что было важно.
Я вышел на улицу. Шёл, не видя дороги. Злость душила. На себя, на кондитершу, на весь этот бестолковый мир. Я зашёл в первый попавшийся бар, заказал виски. Рядом двое обсуждали ставки на спорт. Один сказал: «Нет, брат, спорт — это предсказуемо. А вот в
вавада казино я вчера на рулетке отыгрался — чистая магия!». Я не стал слушать дальше. Но фраза «чистая магия» засела в мозгу. Мне отчаянно нужна была сейчас магия. Любая. Чтобы исправить то, что нельзя исправить.
Я вышел из бара, нашёл тихий угол в сквере, достал телефон. Вбил название. Зашёл. Регистрация. Положил на счёт пять тысяч — ровно столько, сколько стоил тот проклятый торт. Это была не ставка. Это был вызов судьбе. Раз ты отняла у меня торт, давай, дай мне что-то взамен. Что-нибудь.
Я выбрал рулетку. Не живую, а автоматическую. Чтобы быстрее. И поставил всё на красное. Одно число. Красное тридцать два. Возраст отца, когда он купил тот саксофон. Колесо завертелось. Я не смотрел. Смотрел на голубей на асфальте. Раздался звуковой сигнал. Я глянул. Чёрное четырнадцать. Всё. Конец. Я опустил голову. Но внутри закипела та самая, отцовская, джазовая дерзость. Нет, не так просто.
У меня на карте оставалась ещё одна тысяча. На такси. Я положил и её. Последнюю. И снова поставил на красное тридцать два. На удачу. На память. На чудо. Колесо завертелось. На этот раз я не отводил глаз. Шарик прыгал, скакал, замедлялся. Упал в лунку. «Красное тридцать два», — показалось на экране.
От неожиданности я выронил телефон. Поднял. На балансе было больше ста семидесяти тысяч. От одной ставки. У меня в ушах зазвенело. Я вышел из вавада казино, даже не выведя деньги. Побежал. Не к кондитерской. В антикварный магазин музыкальных инструментов на другом конце города. Я влетел туда, запыхавшийся. Продавец, пожилой мужчина в очках, поднял на меня удивлённый взгляд.
— Саксофон. Tenor. Selmer. Есть? — выпалил я.
Он медленно кивнул и показал рукой вглубь магазина. На стенде висел он. Не тот, конечно. Другой. Но той же марки, той же эпохи. Золотистый, с благородными потёртостями. Я подошёл, даже не спросив цену. Прикоснулся к клапанам.
— Сколько?
— Сто шестьдесят пять, — сказал продавец.
Я расплатился картой, на которую только что пришёл выигрыш. Деньги списались. Я взял саксофон в футляре, тяжеленный, и поехал к маме.
Гости уже собрались. Стол был накрыт, но без главного акцента. Все смотрели на меня с вопросом. Я молча прошёл в комнату, открыл футляр. Вынул саксофон. Мама ахнула и закрыла рот ладонью. Я никогда не учился играть. Но отец показывал азы. Как ставить пальцы. Как дуть.
Я поднёс мундштук к губам. И издал первый, корявый, фальшивый звук. Потом второй. Потом попытался вспомнить мелодию его любимого «My Funny Valentine». Получалось ужасно. Но в гостиной воцарилась абсолютная тишина. А потом мама заплакала. Не от горя. А от того, что после двадцати лет молчания, её дом снова наполнился звуком саксофона. Пусть и кривым, неумелым. Но — живым.
Торт на следующий день испекли всем миром, друзья. Но его уже никто не помнит.
А саксофон теперь стоит у меня в кабинете. Я учусь. Медленно. Без таланта. Но с той самой яростью и верой, которые когда-то привели меня в вавада казино за последней тысячей. Я купил не инструмент. Я купил обратно звук своего детства. И возможность однажды, пусть и фальшиво, сыграть для отца ту самую мелодию. Чтобы он услышал.
